April 6, 2012 0

Aus den Archiven II

By in Gedanken, Projekte

Vom Umgang der Dinge

Lieber Herr Witte!

Dieses Ding, diese Bibel, dieser Ziegelstein, dieses DingAnSich

In Ihrer Hand befindet sich eine aktuelle Ausgabe der Sborniki MANI, des Moskauer Archivs für Neue Kunst, in der Reihe „Biblioteka Moskovskogo Konceptualizma“ unter der Regie von German Titov 2010 erschienen. Die Geschichte dieses Druckwerks begann 1986, als der von Andrej Monastyrskij und Iosef Bakstejn herausgegebene und von Nikolai Panitkov gestaltete erste MANI-Sammelband unter dem Titel „Ding an Sich“ in 3 Exemplaren erschien.

Das vorliegende Exemplar der Neuedition ist, es wird sich sicher schon bemerkbar gemacht haben, mit einer Schicht individueller Zusatzbedeutung imprägniert, die, so meine ich, einer kurzen Kommentierung bedarf:

Mit der Bearbeitung rufe ich einerseits die Behandlung von ähnlich monumentalen Druckwerken durch die Teilnehmer der KD-Aktion „Biblioteka“ 1997 auf, die erst mit eigenem faktografischem Material beklebt und dann mit Silberfolie und Teer hermetisiert wurden, um anschließend in der Erde vergraben zu werden. Ästhetische (?/) Verfahren zwischen Appropriation und Parasitismus, zwischen Symbiose und Ikonoklasmus zeichnen nicht nur diese Aktion aus, sondern auch meinen Versuch einer handelnden Aneignung dieses Archivs.

Zum zweiten liefert der Titel des ersten MANI-Bands „DING an sich“ eine Steilvorlage, die sich als Bindeglied zwischen dem Thema der heutigen Veranstaltung, Ihrer akademischen Praxis und meiner, für die Sie wesentliche Verantwortung tragen, geradezu aufdrängt. In der Auseinandersetzung mit der konzeptualistischen Dingästhetik erlaubte ich mir allerdings, sagen wir, unorthodoxe akademische Mittel, unter der Maßgabe, dass am Ende als Zeuge von Aktion und Reflexion ein verschenkbares Ding bleibt oder entsteht.

Dabei galt es also, der gestellten Aufgabe gerecht werden, dass dieses geschaffene, gewachsene, gefundene oder mir zugeflogene Ding als Gabe geeignet sei. Die Gabe fügt dem Ding die Eigenschaft hinzu, dass sie eine Beziehung vom Gebenden zum Begabten schaffen können muss, und offenbar auch schon auf einer solchen basiert. Diese Relationalität scheidet das Ding von der Gabe. So wie durch den Akt des Gebens eine Komplizen- oder Zeugenschaft dem Ding hinzugefügt wird, so reichert es sich immer weiter mit ideeller Bedeutung an, bis, ja, das kann auch passieren, das Ding unter der Last der Übersymbolisierung zusammenbricht, im performativen Sediment verschwindet, zu Staub zerfällt oder sich in Luft auflöst. Kann man diesem Prozess auf die Sprünge helfen? Verleihen Manipulationen am Ding ihm schon von Vornherein die Potenzen einer Gabe? Was sagen Spuren und F(r)akturen über die Gabenhaftigkeit eines Dings aus?

Um der so geschaffenen Gabe maximalen sozialen und relationalen Ballast beizufügen, führe ich an dieser Stelle noch einige Selbstbeobachtungen beim Manipulieren des Dings auf:

  1. Zunächst, angesichts der bibliophilen Gestaltung und aufgrund von mangelnder Erfahrung mit der Zerstörung von Druckerzeugnissen, Hemmung und Ehrfurcht.
  2. Dann, nach dem initialen Impuls (innere Einkehr, Musik), ging es ganz einfach. Ein Gemütszustand, der den Blick einengt und den Puls erhöht.
  3. Dennoch nicht das Gefühl, „Abzureagieren“, sondern etwas sinnvolles, zielstrebiges, wenn auch stark impulsives zu schaffen. So sollte sich Arbeit immer anfühlen.
  4. Am unbefriedigendsten war das Feuer. Das hochwertige, feste Papier widersteht einer Feuerzeugflamme sehr lange. Dann ein Aufflackern, und am Ende bleibt nichts als ein Loch. Aus Angst vor herumfliegenden Aschestücken habe ich den Buchblock schnell wieder zugeschlagen und die Flamme damit erstickt. Mit ein bisschen Glück malen die verkohlten Ränder der Brandlöcher Muster auf die benachbarten Seiten.
  5. Am ergötzlichsten war der Honig. Ich habe Vladimir Sorokin mit Blütenhonig aus dem Discounter eingeschmiert.
  6. Viel hinzugefügt, wenig weggenommen. Reste von Ehrfurcht, Illusion, es sei eine Wiederherstellbarkeit des Originalzustands gegeben, in der Schwebe, wollte eine Art von Lesbarkeit erhalten.
  7. Die Angst blieb, die Auflage könne schon abverkauft sein und ich käme nie wieder an ein gedrucktes Exemplar (die Edition ist auch als pdf-Dokument im Internet zugänglich). Parallel die Befriedigung, es trotzdem getan zu haben, eine erfolgreiche Selbstüberwindung.
  8. Das narzisstische Gefühl, im Resultat eine echte GABE geschaffen zu haben. Gaben, Geschenke, Opfer, schmerzen. Man spürt im Moment des Weggebens, Schenkens und Opferns die eigene Wertschätzung für das Ding.
  9. Und dann der Text von den Dingen und Undingen. Fehlplatziert und dennoch nach Hause gekommen.
  10. Schleichend der prüfende Blick auf die Ästhetik. Meiner ursprünglichen Intention nach wäre dieser zu vermeiden gewesen. Aber mehr und mehr habe ich Material, Farbe und Verfahren gewählt eingesetzte und versucht, die Manipulationen gleichmäßig über den Buchkörper zu verteilen.
  11. Irgendwann begannen mich unbearbeitete Seiten in ihrer Jungfräulichkeit und gewissermaßen „Unbeschriebenheit“ zu stören. Die originale Text-Bild-Schicht begann, sich zurückzuziehen.
  12. Alle diese Empfindungen habe ich parallel zu der eigentlichen Aktion in meinem inneren Voicerecorder aufgezeichnet, dokumentiert, hinterfragt und vorformuliert. Erkenntnis im Vorbeigehen – die innere Stimme verfügt über ihre eigene Aufzeichnungsapparatur.

///

Уважаемый господин Витте!

Эта вещь, эта Библия, этот кирпич, эта вещь-в-себе

У Вас в руках новый выпуск «Сборников МАНИ» (Московского архива нового искусства), вышедший в 2010 году в серии «Библиотека московского концептуализма» под руководством Германа Титова. История этого издания началась в 1986 году, когда Андрей Монастырский и Иосиф Бакштейн составили, а Николай Панитков оформил первый сборник МАНИ, который назывался Ding an Sich («Вещь в себе») и был выпущен в свет в трех экземплярах.

Данный же экземпляр нового выпуска – как уже, наверное, можно было заметить – несет на себе некоторый отпечаток индивидуального, что, на мой взгляд, нуждается в кратком пояснении.

Добавляя персональные штрихи, я, с одной стороны, отсылаю к тому, как арт-группа «Коллективные действия» в 1997 году в рамках акции «Библиотека» осмыслила аналогичные монументальные печатные издания: они были заклеены индивидуальными фактографическими материалами, затем запечатаны фольгой и смолой и в завершение погребены в земле. Эстетические (?/) методы, представляющие собой нечто среднее между апроприацией и паразитизмом, между симбиозом и иконоборчеством отличают не только эту акцию, но и мою попытку действенного освоения архива.

С другой стороны, заглавие первого сборника МАНИ «DING an sich» словно существует для того, чтобы стать связующим звеном между темой сегодняшнего мероприятия, Вашей академической практикой и моей практикой, за которую во многом ответственны Вы. Обратившись к концептуалистской вещной эстетике, я позволила себе, скажем так, прибегнуть к неортодоксальным академическим средствам, чтобы в качестве свидетеля действия и рефлексии осталась или появилась некая вещь, которая может быть подарена.

Нужно было соответствовать поставленной цели: эта сотворенная, самозародившаяся, найденная или случайно появившаяся вещь должна была быть приемлема в качестве подарка. Функция подарка наделяет объект определенными свойствами: будучи подарком, он должен потенциально создавать связь между дарителем и одариваемым, а также, очевидно, основываться на такой связи. Наличие подобных отношений отличает вещь от подарка. Акт дарения превращает вещь в соучастника и свидетеля, все более нагружает ее идейным значением, пока, как это иногда случается, вещь не разрушается под тяжестью чрезмерного символизма, не тонет в вязкой перформативной массе, не обращается в пыль или не растворяется в воздухе. Можно ли способствовать этому процессу? Манипуляции с вещью… достаточно ли их для того, чтобы вещь потенциально была способна стать подарком? Что говорят следы и переломы/ф(р)актуры о способности вещи быть даром?

Чтобы добавить созданному таким образом дару максимальный социальный и реляционный балласт, ниже я приведу еще некоторые самонаблюдения, появившиеся в ходе манипуляций с вещью:

  1. Облик сборника (истинная радость библиофила), а также недостаточный опыт разрушения печатных изданий вначале приводили к стеснению и пиетету.
  2. Затем, после первоначального импульса (самосозерцание, музыка), все было очень просто. Умонастроение, сужающее горизонт и учащающее пульс.
  3. Но при этом не ощущение реактивного «освобождения действием», а желание создать нечто осмысленное, целеустремленное, пусть и сильно импульсивное. Работа всегда должна вызывать такое ощущение.
  4. Наиболее неудовлетворительным оказалось взаимодействие с огнем. Высококачественная плотная бумага очень долго сопротивляется пламени зажигалки. Потом – вспышка, и в итоге остается просто дыра. Опасаясь, что кругом разлетится горячий пепел, я быстро захлопнула книгу, и огонь погас. Если повезет, обугленные края прожженных отверстий оставят на соседних страницах узоры.
  5. Самым восхитительным оказался мед. Я намазала Владимира Сорокина цветочным медом из магазина эконом-класса.
  6. Многое добавлено, немногое убрано. Остатки пиетета, иллюзия восстановимости исходного состояния, легкость, желание создать своего рода читаемость.
  7. Остался страх, что тираж уже может быть распродан, и мне больше не достанется печатный экземпляр (pdf-версия этого выпуска есть в Интернете). Параллельно с этим – удовлетворение от того, что я все-таки это сделала, успешно преодолела себя.
  8. Нарциссическое ощущение того, что в итоге я создала настоящий ДАР. Дар, подарок, жертва болезненны. Момент отдачи, дарения, жертвования – это возможность для человека прочувствовать собственную оценку вещи.
  9. И текст о вещном и вечном. Не свое место и, тем не менее, ощущение возвращения домой.
  10. Медленный взгляд, оценивающий эстетику. В соответствии с моим первоначальным намерением его следовало бы избегать. Но я все интенсивнее выбирала материал, цвет и методы и старалась равномерно охватить манипуляциями всю книгу.
  11. В какой-то момент мне начала мешать невинность и определенная «незаполненность» необработанных страниц. Оригинальный текстово-изобразительный слой начал отступать на второй план.
  12. Параллельно с собственно действием я обращалась к себе с вопросами, выводила предварительные формулировки, документировала и записывала на свой внутренний «диктофон» все эти ощущения. Сделанное вскользь наблюдение: внутренний голос обладает собственной записывающей аппаратурой.

Tags: , , ,

Leave a Reply